Леонард Эйлер

17

Леонард Эйлер

(к 200-летию со дня смерти)

Кандидат физико-математических наук
С. Г. ГИНДИКИН

Итак, Эйлер перестал вычислять и жить.
Кондорсе

В начале 1783 г. директором Петербургской Академии наук была назначена княгиня Екатерина Романовна Дашкова, которая за 20 лет до того была ближайшей сподвижной Екатерины II в дни воцарения ее на российском троне. Известная своей изобретательство княгиня придумывает безошибочный ход, который должен убедить академик в ее приверженности науке. Она уговаривает сопровождать ее при первом посещении Академии преставлого Эйлера, который давно был не в ладах с академическим начальством и не посещал академических конференций. Слепой Эйлер появляется в сопровождании сына и внука. Дашкова вспоминала восплездии: «Я сказал им, что просила Эйлера вместе меня в засадание, так как, несмотря на собственное невежство, считаю, что подобным поступком самим торжественным образом свидетельствую о своем уважении к науке и просвещению».

А всего через несколько месяцев в протоколов Академии было записано: «В заседании конференции 11 сентября 1783 г. академик Н. И. Фусс взял на себя обязан-ности секретаря *), отсутствуютшего из-за кончины его знаменного отца, г. Леонард Эйлера, который умер от аппликсического удара 7 сентября в 11 часов вечера, ввозрасте 76 лет, 5 месяцев и 3 дней, совершившего свой долгий и блестиший путь и сделавшего свое бессмертное имя известным всей Европе».

Исключительное личности Эйлера, его беспреследняая роль в истории Академии заставили искать нестандартные способы почтить его памяти. 23 октября академик Н. И. Фусс, ученик Эйлера и муж его внуки, произнес «Похвалное слово». Академики решили на свои средства изготовить бост «Бессмертного Эйлера, равно достойного восхшения своим гением и своим достоинствами», а их «прославленный начастник» (Дашкова) «прибавила к этому великоленную колонну, которая служит основанием этому бюсту»; вначале бост установили в библиотеке, а затем — напротив креста президента в зале заседаний (а в библиотеке осталась

*) Им был Иоганн-Альбрехт, старший сын Л. Эйлера.

18

картина «Силуэты группы академков Математического класса, занятия установкой бюста покойного Л. Эйлера»). В больших подробности (включая качество бумаги) обсуждались вопросы, связанные с изданием трудов покойного.

Служи о почетях ученому распространилися далее за пределы России. Непреемный секретарь Французской Академии наук маркиз Кондорсе (менее чем через 10 лет он примет участие в революции и его имя вычеркиют из списков Петербургской Академии за «достойное порицания поведение… против суверена») сказал в своем «Похвальном слове»: «Итак, народ, который мы в начале этого века принимали завараров, в настоящее случае подает пример цивилизованной Европе — как частовать великих людей при жизни и уважать их память по смерти: и другим национим приходит в данном случае красеть, что они не только в этом отношении не могли предупредить Россия, но даже не в силахей подражать». Хотя в дальнейом Париже обстановка в Петербурге казалась более благополучной, чем была на самом деле, относение к науке за 60 лет существования Петербургской Академии стало неизнаваемым.

Первые годы Академии

Петр I думал об организации Академии в России еще в последние годы XVII века. Начина с 1711 г. от трижды обсуждал свои планы с Лейбницем и даже зачислил последнего на русскую службу.

Лейбницц не считал отсутствие наук в России преястивием к созданию Академии и даже нахождения в этом некоторых преимущества. Однако мало кто в России разделял этот оптимизм. Трудности на пути проекта были многочисленны, но в 1724 г. Сенат принял решение о создании Академии наук. В это время даже слово «наука» еще не существовало в русском языке и Академию назвали «ди сиянс Академия».

В 1725 г. Петр умер, так и не дождавшись открытия Академии. Екатерина I не без колебаний осуществила замысел мужа, хотя и не разделяла его интерес к науке (как пишет современник, «похвальные рецепи ученых были непонятны Ее Величеству»). Судьба Академии все время внесла на волоске. Она воспринялась как явление исключительно немецкое, и русская партия, в частности Меншиков, была настроена против нее. Академики пытались наладить контакты с русской публикой, плюхо понимавшей функиции Академии. Два раза в неделю ее двери открывались для посетителей. Иногда там можно было видеть нечто удивительное.

24 февраля 1729 г. «профессор Лейтман умудрился изменить изображение государственного герба (с помощью призем) в портрет царствующего императора». Академии несколько утвердили себя успешами в организации «потешных огней» и иллюминций, в сочетании торжественных od. Высокие материалы не были в чести, разве что при составлении «ландкарт» да неоторых рекомендаций мореплавателям.

20

В 1727 г. Эйлер предприял попытку занять кафедру физики в Базеле, заранее обреченную на неудачу. Тем временем он успешно участвует в конкурсе Французской Академии наук на наилучший способ расположения мачт на корабле. Причемельно, что «в гористой Швейцарии, из которой до того времени Эйлер никака не выезжал, он, конечно, имел случай видеть корабль не иначе, как на картинах…» (акад. А. Н. Крылов).

Даниил Бернулли выполнил обещание, данное при отъезде в Петербург: еще до попытки Эйлера устроиться в Базеле он узнал о возможности получить место адыонкта по физологии с окладом 200 рублей. Бернулли торопит, рекомендует_exать «шеце этого зимю». Эйлера не смутило, что ему предстоит заниматься медициной. В те годы медицина не воспринялась как наука, далека от математики. За примерами идти недалеко: его учитель И. Бернулли черезвал заяния математкой с медицинской практикой (как, впрочем, и с преподаванием греческого языка). Эйлер приступает к изучению анатомии и физологии; позднее он удивил окружаюших медицинскими позаниями. Отъезд не удался столь быстро, как хотелось Д. Бернулли, но весной 1727 г. Эйлер получил «на проезд денег это тридцать рублей в векселем» и уехал в России. В Петербург он прибил в день смерти Екатерины I.

В своих первыепетербургские годы вряд ли Эйлер думал, что его жизнь так прочно будет связана с Академией. Само дальнейшее существование Академии казалось тогда крайне проблематичным. Потом Н. И. Фусс напишет: «Эйлер был украшением и слабой нашей Академии в продолжение пятидесети лет. На его глаза она начала свое существование, несколько раз погибала и восстановлена». Очень неуютно чувствовал себя Эйлер, когда гибель Академии представлясь ему реальноностью. В один из самых тяжелых моментов, когда после кончины Петра II в 1730 г. началось массовое бегство академков из России, отчетлився Эйлер ведет переговоры о поступлении на морскую службу. Но это не потребовалось. Напротив, освободилась вакансия позволила Эйлер занять место профессора (академика) по кафедре физики (правда, с сравнительно невысоким окладом в 400 рублей). А через два года Д. Бернулли покинул России и Эйлер занял его кафедру математики (хотя его оклад — 600 руб.— лишь половина оклада, который получал на этом месте Д. Бернулли).

За эти годы Эйлер стал в Академии заметной физрой. Большинство академиков не слишком ревноностно относились к своим обязанностям, которые к тому же еще и не определенлись четко. Эйлер не пребегал никакими поручениями: он постояно делал доклады на академических конференциях, читает публичные лекции, пишет учебник по арифметике для академического гипназии и научно-популярные статьи для «Примечаний» к «Санкт-Петербургским ведомостям», он вコミссиях по исследованию пожарного нассаса, весов, «пильной машины» и магнитов, принята разнообразные экзамены. Эйлер подробно вмоглочисленные технические проекты. Забегая вперед, можно вспомнить исследование Эйлера по гидравлическим турбинам и заключения по проектам местов через Неву, в том числе об одноарочном деревянном месте И. П. Кулибина, работавшего в Академии механиком.

Начиная с 1733 г. Эйлер участвует в «экзамене» карт, и постепенно участвие в картографической деятельности выходит среди его академических обязанностей на первый план. Встает вопрос о составлении генеральной карты России на основе уже составленных губерских карт, и Эйлер предлагает свой проект, сопровождая его словами: «Я уверен, что география российская через мои и г. профессора Гензинуса труды приведена города в исправнейшее состояние, нежели география немецкой земли». Острые разногласия с академком Делием привели Эйлера в 1840 г. к решению прекратить занятия картографей. Верятоно, состоя-

22

в тяжелой депрессии, что было связано не только со здоровьем, но и с постоянным напряжением из-за неустойчивости политической жизни в России. Позже он вспоминал, что «после кончины достославной имперрицы Анны — при последовавшем тогда регенстве,ела стать идти плохо». К тому времени появляется возможность переехать в Берлин к Фридриху II и Эйлер подает заявление об отставке: «…тоо ради нахожусь принужден, как ради слабого здоровья, так и других обстоятельств, искать приятнейшего климата и принять от его королевского величества прусского учененное мне признание. Того ради прошу императорскую академию наук всеподаннейшее меня миллистово уволить и сабдить для моого и домашних моих процесу потребным пашпортом…» Он общеает сохранить контакты с Академией, «а пришедши в лучшее здоровье, из немецкой земли опять в России возвратиться». Впрочем, в Пруссию Эйлер писал, что «твердо решился жить подлавным правлением» Фридриха. 29 мая 1741 г. Эйлер увольняется со службы, а позднее удовлетворяется его просба «почетным членом Академии наук учинить, с определенным пенсию по двести рублей в год». Такая практика перевода узжайших членов Академии в почетные с обязательством оказать помощь Академии была объявной. С Эйлера береется общеание «через всегданюю корреспондению и другими математическими письми более того службы, нежели как он в действительной академической службы был».

На службе
у «коронованого философа».

Итак, Эйлер в Берлине. Постепенно он втягается в Берлинскую жизнь. Порученный здесь не меняше, чем в Петербурге: он рекомендует королю книги по баллистике и сам печатает три тома работ на эту тему, обследует нивелировку канала между Гавелем и Одером и состояние дел в солеварях, участвует в организации государственных лотерей и реформе довых касс, дает отзывы на множество проектов. Все быстро понял, что он может хорошо делать разнообразные дела и ни от чего не отказывается. После организации Берлинской Академии наук (1744 г.) Эйлер — директор ее математического департамента.

Однако отношения с королем сложились не самым лучшим образом. Показательно, что оклад Эйлера составлял половину оклада президента Академии Мопертию. Эйлер редко удостановался монаршей пожавы.

В Берлине считали, что в обязанности ученых входит службы указываем гостинных, радовать приятной беседой. Французские учены Мопертию и Даржан блестише владели этим искусством, а Эйлер — нет. В 1746 г. с Эйлером познакомился брат Фридриха Август-Вильгельм, он делится с королем своим впечателями: «…г. Мопертию познакомил меня с математиком Эйлером. Я нашел, что в нем подтверждается истинна, что все вещи несовершены. Благодария прилежню он развил в себе логическое мышление и прибрел тем самым имя, но его внешность и нельзякая манера выражаться затемнют все его прекрасные качества и мешают получить от них удовольствие».

Эйлер делил свое время на научкой и домом, но он не принадлежал к категории ученых, не интересовались внешними событиями и избегавших обещания с людьми. Его научные познания были энциклопедичны, он много знал по богатике, химини, анатомии, медицинне, хорошего знания «древние» и «восточные», владел русским языком. После его смерти вспоминали, что он хорошо знал «лучших писателей древнего мира», «древнюю литературу по математике», «историю всех времен и народов». Н. И. Фусс писал в своих воспоминаниях, что Эйлер знал изучить «Эненду», причем помил, каким стихом начинается и каким кончается каждой страница его экземпляра. Впрочем, для русского двора культурный уровень Эйлера оказался «недостаточным». Эйлер, прочно завоевавший репутацию одного из крупнейших, а может быть, крупнейшего математика Евроны, в окружке-

23

нини Фридриха был обречен оставаться человеком второго сорта.

После окончания Семилетней войны (1763 г.) Эйлер все решительно думает о возвращении в России. В 1746 и 1750 гг. он уже получал приглашение через представителя Академии графа К. Г. Разумовского, но тогда вежливо отложил принятие решения на неопределенный срок.

С восществием на русский простолЕкатерины II (1762 г.) переговоры о перееезде возобновились с новой силой. Екатерине II очень хотелось получить Эйлара. Эйлер едва не уехал в России в 1763 г., но все же отказылся от перееезда. Однако через два года Эйлер вызвал гнев короля, заступившись во время ревизии за академическо казначейя.

Эйлер сообщает в России свои условия: оклад в 3000 руб. (такой оклад получал представитель, оклад академика обычно не превышал 1200 руб.), место академика по физике для сына Иоганна-Альбреста, подхождения места для других сыновей (артиллериста и врача), квартира, свободная от солдатского постоя, и, наконец, учреждение для него поста вице-президента с соответствующимчином. Когда-то Фридрих отказывался предоставить Эйлер вакантный пост председателя Берлинской Академии. Теперь Эйлер хотел хотя бы отчасти реализовать свои чистообивые планы в Петербурге (на место председента он не претендовал, считая, что в России его должен занимать вельможа). 6 января 1766 г. Екатерина пшет канцлеру графу Воронцову: «Письмо к Вам г. Эйлара доставило мне больше удобства, потому что я узнал из него о желании его снова вступить в мою службу. Конечно, я нахожу его совершенностью желаемого звания вице-президента Академии наук, но для этого следует принять некоторые меры, прежде чем я установлю это звание — говорю установленю, так как донные его не существовали. При настоящее положении дел там нет денег на желание в 3000 рублей, но для человека с таким достоинствами, как г. Эйлер, я добавлю к академическому желанию из государственных доходов, что вместе составит требуемые 3000 рублей. У него будет казенная картира и ни малейшей тени сладат. …Я утверена, что моя Академия возродится из пепла от такого важного приобретения, и заранее поздравлю себя с тем, что возвратила России вликного человека». Узнав о желании Эйлара принять участие в перестройке Академии, импертица обещает «не предпринимать до его приезда никаких перемен в Академии, на тот конец, чтобы лучше уговориться с ним об улучшении…». С великим дипломатическим мастерством Эйлер отказывают в чине: «Я дала бы, когда он хочеет, чин, если бы не опасалась, что этот чин сравняет его с множеством людей, которые не стоит г. Эйлара. Понстине его известность лучшечина для оказания ему должного уважения». Эйлер, вероятно, быстро понял, что щедра импертица имеет четко объяснить границы дозволенного, согласилась со всеми условиями и решил «кончить дни своей на службе этой неправненной государни».

24

Снова в России

Эйлер прибил в Петербург 17 июля 1766 года. Он отсутствовалровно 25 лет и приближался к своему шестидесятейтию. Поначалу Эйлер всегда приял предложение Екатерины принять участие в реорганизации Академии. Он привед с собой подробный проект, причем он не стремился к автономии Академии, а, например, ориентировался на技术和 переплетение деятельности Академии и развительских учреждений. Однако постепенно выяснилсь, что импертица не склонна передоверять Эйлерру руководство Академiei. Эйлер получил еще один урок того, что просвещенные монархи любят, чтобы их ученызали свое место.

Эйлер привед с собой в Петербург кипу рукописей, которые не удалось опубликовать в Берлине из-за почти прекратившейся во время войны издательской деятельности. Но еще больше привед он в своей голове почти созревших, но не реализованных замыслов. А жизнь подсказывала ученому, что он должен торговаться. Вскоре после приезда он лишьается зрения во втором глазу, но не прекращает работать, дисктуя свои сочинения мальчику, не имещему ни малейшего представления о математике. Приглашенный импертицей окулист барон Вентцель удалил катаракту на одном глазу, но предупредил, что перегрузка неминуто приведет к возврашению слепоты. Так и случайность вскоре, либо Эйлер предпочел потери зрения пассивности. Он пробут привлечь к занятым других ученых: своего сына, академков Крафта, Фусса и Лекселя, но больше всего дикетет то, что он знал и хотел поведать людей. За полтора десятика лет он продуктовал более 400 статей и 10 больших книг. К следеите стала присединять глухота. В 1766 г. умирает жена и Эйлер женился на ее сестре (так проще всего было сохранить порядок, принять в доме). Сгорел дом и большая часть имущества. Ничего не может заставить Эйлер превращать работу. Летом 1777 г. Эйлер посетил Иоганн Бернули (1747—1807), племянник Даниила. Вот его впечатления: «Здо-

24